Начало октября – пора «бабьего лета». Густые утренние туманы с рассветом исчезают в солнечных лучах, оставляя вместо себя мириады бисеринок, искрящихся на росистом лугу. Лиственные перелески и рощи, одетые в багрянец, словно на прощальном балу, торжественны, изумительно красивы и печально грустны. Тишина по утрам такая, что слышен шелест падающего пожелтевшего листочка одинокой осинки среди сумрачного елового леса.

«Тссссс- тссссс- тссссс. Тс-тс-тс», – именно так, три раза протяжно и три раза коротко, обычно маню я рябчиков на охоте. На них, на рябчиков, поохотиться я приехал еще в темноте ранним октябрьским утром в тихую благодать поймы реки Свислочь. Оставив машину на лесной дорожке, закинув ружье за плечо, посвистывая в манок, подражая голосу рябчика, я тихо побрёл вдоль ручейка к ореховой гряде за старым ельником.

В лесу стоит утренняя предрассветная тишина, лишь изредка нарушаемая сонным писком проснувшейся синицы или трудяги поползня. Воздух пахнет поздними грибами, прелыми листьями, папоротником, сырым мхом. Где-то ближе к полю, мне показалось, отозвался рябчик. Сняв ружьё с плеча, я, осторожно ступая, стараясь не задеть сухую ветку или сучок, стал подходить к полю, когда вдруг внезапный гортанный рев в стороне поля заставил зашевелиться волосы под шапкой.

Палец инстинктивно потянулся к предохранителю, хотя, кроме патронов с мелкой дробью, с собой больше ничего и не было. Я просто опешил: такого рыка-мычания, такого рёва я еще не слышал никогда, а тем более в наших лесах. Но охотничье любопытство пересилило страх, и я медленно стал продвигаться к полю, которое, как оказалось, было затянуто низким туманом. Волнение ещё больше усилилось. И вдруг рев повторился, но уже в нескольких местах сразу, и у меня «мурашки» побежали по телу: рев был совсем близко.

Где-то далеко в деревне запели петухи, замычали коровы, загоготали гуси. Из-за горизонта стало подниматься огромное солнце, и туман на поле начал медленно рассеиваться. Спрятавшись в неглубокой ямке на окраине леса, я увидел в редеющем тумане силуэты движущихся на поле животных и не поверил свои глазам – это были европейские благородные олени! Метрах в ста – ста пятидесяти от меня паслось, медленно приближаясь ко мне, стадо оленей. Десять взрослых самок, семь молодых оленят, и красавец-самец во главе стада с большими ветвистыми рогами, с широкой грудью и с лоснящимися на солнце бурыми, мокрыми боками. Рогач явно был возбужден: он взрывал землю копытами и, периодически запрокидывая голову, издавал мощный гортанный рык-рев, лишь слегка напоминающий мычание.

И тут я заметил причину его беспокойства и негодования: позади стада, в разных сторонах ревели еще два оленя. Один, помоложе, бегал из стороны в сторону, но близко к стаду подойти не решался, лишь ревел и раскидывал рогами снопики льна, оставшиеся на поле. А другой одинокий олень, явно немолодой, с седыми боками и гривой под шеей, с огромными, закинутыми за спину аж до крупа рогами, обходил стадо стороной, приближаясь к нему всё ближе и ближе.

Несколько олених попытались незаметно уйти из стада к седому оленю. Но хозяин своего гарема быстро загнал их обратно в стадо, а сам бросился на седого, опустив рога «к бою». Старый олень боя не принял, а, гордо вскинув голову, убежал прочь и, убедившись, что преследование прекратилось, гортанно взревел, выпуская пар изо рта. Оленихи, тем временем, приблизились к лесу как раз возле меня, и одна из них, как я ни вжимался в землю, всё же меня заметила. Она настороженно вытянула шею в мою сторону, фыркнула, топнув копытом: и теперь меня увидели все олени-самки. Одна за другой, они медленно входили в лес, и каждая повторяла движения первой: вытягивала шею, фыркала и топала копытом. Их тревогу увидел хозяин стада, но, не видя меня, заметался по опушке, не решаясь проследовать тропой самок.

Этой ситуацией незамедлительно воспользовались соперники: они бросились в лес с тех позиций, куда их загнал самый сильный олень, мечущийся теперь в нерешительности передо мною; за моей спиной, в лесу послышался треск ломаемых ими сучьев и веток – они приближались к оставшемуся без надзора стаду. И тогда «мой» олень не выдержал. Рискуя жизнью (а ведь я был с ружьем), олень промчался в каких-то двадцати метрах от меня, и вскоре за спиной я услышал характерный, ни с чем несравнимый стук-треск от ударов мощных оленьих рогов.

Рябчиков в этот день я так и не добыл. Насобирав полрюкзака спелых лесных орехов и целый капюшон поздних осенних зеленок и подзеленок, я вернулся к машине и поехал домой. А картина неожиданной встречи с оленями в период их гона до сих пор стоит у меня перед глазами, и гортанный рев звучит в ушах.